Счастью тоже нужно научиться, но почему родители в СССР не умели этого и не учили детей?

Родом из детства не только воспоминания и опыт. Прицепом у каждого, чье детство пришлось на прошлый век, тянется ощущение вины. Неловкости за свое благополучие. За одну мысль пожить для себя. Даже за потраченную на личные желания минутку.

Личное счастье было непозволительной роскошью, ведь всех в школе научили тому, как следует понимать счастье. 

Думать нужно было о родине, о коллективе. 

И в каждой голове сидел ужас: за каждую эгоистично прожитую минутку последует расплата.

Просто поваляться в свое удовольствие категорически запрещено.

Днем?

На застеленной кровати?

Нужно немедленно встать и протереть пол в комнате. И в коридоре. И в подъезде тоже надо. А то соседи заметят, что лежишь.

Днем, да.

Нужно было сохранять боевую готовность. Постоянная уборка — вдруг кто-то придет. Спать только в ночной рубашке — вдруг выходить и собраться не дадут?

Желательно с ружьем, вдруг немцы придут?

Все знали, если что-то хорошего и случилось — либо разделить на всех поровну, либо молчать и чувствовать себя предателем. И этот вечный “совок” в головах связан не с простецким бытом, нет. Он связан с неуважением к себе, с несвободой и выбором выглядеть как все.

Современные детишки бегут навстречу, стоит войти в дом с сумками, полными покупок. Они уже предвкушают, как будут шуршать оберточной бумагой, что-то мерить или рассматривать. Дочки забирают сумку мамы, начинают откусывать и отламывать,

Папа с мамой еще не сняли одежду, а дочурка уже в обновках, даже папины новые джинсы она с удовольствием натянет и будет смеяться перед зеркалом. Рот и пальчики в шоколаде, ну что это?

Почему родителей и их родителей так бесит эта детская непосредственность?

Да все оттуда же, лагерное пионерское детство, школьное воспитание.

Обновки случались не каждый год. А лакомства только по праздникам.

Радость от них растягивали, как могли, смаковали момент, наслаждались новизной.

Самый большой восторг для ребенка — личный мешочек конфет на Новый год. Выедали его постепенно. Поначалу морские камешки исчезали, потом карамельки. Следом шли ириски и лишь потом шоколадки. Те Белочки с Мишками на севере, как их забыть?

Невозможно.

Как невозможно забыть хранившуюся в шкафу коробку конфет к празднику, из которой дети таскали по одной штучке. Хранили месяцами и баночку с майонезом, и рыбные консервы типа шпротного паштета.

Ждали праздника.

Радоваться сразу было нельзя.

Это вечное отложенное счастье: горошек на новый год, консервы на 7 ноября.

Привычка беречь, пока не сгниет, жива до сих пор. Да и пусть бы сгнил тот горошек, но вместе с ним сгнили чудо радостного момента, подаренный случайный праздник, просвет счастья.

Помнится история об однокласснице, отец которой был врачом. Длинные умные пальцы хирурга, внешность киноактера. Блондин, идеальная линия челюсти, взгляд, окунающий в синеву.

Он читал, книг в доме было до потолка.

Играл на гитаре, тогда было модно.

Выезжал за границу — это было роскошью.

И приезжал за дочкой на личных жигулях, все завидовали. И отцу. И заграничным ластикам дочки. И полной семье завидовали тоже.

Но дочка красавица пошла в мед, а куда еще? И не сдала сессию. Не любила она медицину, а тут еще и первая любовь.

Несчастная.

Отец перестал разговаривать с ней.

Закрыл дверь на замок в заветном кабинете с книгами до потолка.

И выбросил дочь из жизни. Она оставалась в той же квартире, но он больше никогда не заговорил с ней.

Предательница.

Разрушила его мечты.

Вот еще одна семья советских времен. Гениальный отец, звезда. И поэт и художник, великолепно образованный интеллектуал. Память фотографическая. Плюс саморазвитие, плюс личностный рост.

Люди тянутся к нему, как к богу. Приложиться к его великолепию и хвастаться потом. С ним интересно, с ним весело. Один вечер в компании — и словно сам приобщился, стал мудрее и светлее.

Но дочка гения вдруг внезапно забеременела. Как обычная баба или как корова. И неважно, что собралась замуж. Кто этот муж-то? Гениальный папа не одобрил.

Не зять.

И дочь больше не дочь.

И беременность — позор.

Все.

Дочь ушла к мужу.

Общается с мамой изредка и тайком. Но отца у нее больше нет.

Третий папа — натура творческая. Дочку растил такой же богемной, создавал все условия. Как только малышка начала рифмовать первые строчки, так и потребовал от нее: без строчки ни дня. Каждый день новое стихотворение на стол!

И дочка писала, приносила на стол. Выдирала из души кусочки для папиного пинцета и препаровальных игл. Старалась.

А параллельно успевала на учебу, замуж, в роддом.

И со временем муж сказал ей, что замужем она за ним, а не за отцом. Что стихи эти никто не оплачивает, и жить на них не будешь. А тратить часы, отнимая их у ребенка, хозяйства и мужа — это непозволительная роскошь. Муж лояльный, соглашался: пиши, когда хочется, когда не можешь не писать. Но сидеть полночи, извлекая из себя идеальные тексты в угоду папочке уже хватит. Уже сама мать.

Не до сонетов.

Отец понял: дочь не издаст поэтический сборник. И он не будет хвастаться.

В этой семье отношения сохранились, но к лучшему ли? Отец знай твердит, что дочка утопила талант в борще. Что обленилась, сдалась, потеряла себя.

Дочь ищет времени на уроки с ребенком, ищет денег заплатить коммуналку, ищет рецепты вкусного диетического обеда для отца. Ищет ответы на его вечное:

  • Пиши. Ты похоронила свой талант. Ты занимаешься ерундой…

И ходят эти интеллектуалы советских времен, уже потертые от времени, но все туда же. В застиранных джинсиках, ведь когда-то они были роскошью и признаком элиты. В очках. Говорят правильно, носят бородки. Пытаются продавать на остановках книги из некогда роскошных библиотек. Альбомы художников. Сборники заграничных фотографий.

Это вообще было принято в СССР — развиваться, углубляться. Не в полезные навыки, нет. Углублялись в искусство, изучали жизнь художников и творческое развитие музыкантов.

Заваливали дома доверху пластинками и книгами.

Зачем, если все было в библиотеке?

Но ведь слушали подпольное радио.

Печатали самиздат, рискуя сесть на годы.

Носили нестандартную одежду, как на западе, рискуя снова.

И все искали, искали смысл жизни. Даже находили его порой. Теряли на третьей рюмке и вновь обнаруживали на восьмой.

Спивались.

Садились.

Снова спорили.

Метались между физикой и лирикой. Проклинали бывших друзей за мнение по поводу стихов или статей.

Принципы были важнее дружбы, любви, семьи.

Теми людьми можно восхищаться или гордиться.

Ведь ни капли мещанства, сила духа в чистом виде.

Но кто из них был счастлив хоть минуту?

Все принципы не имеют отношения к счастью.

Личные подвиги тоже.

То, чего не знали наши прекрасные великолепные отцы, безупречные таланты, профессионалы и гении — не стыдно быть счастливым.

Вполне прилично.

Это не позор.

Не мещанство.

Счастье это хорошо. Простое и человеческое.

Любить тоже хорошо. И правильно — любить без условий.

Но об этом не знали, превращая любовь в проклятие, изводя придирками и требованиями, обделяя счастьем любимых и в первую очередь самих себя.

Не нужно было изводить жен.

Проклинать детей.

То людоедское государство, в котором жили наши родители и их родители, ставило общественное над личным. Счастьем считался труд на пользу страны. Определение счастья из книжки “Чук и Гек” зубрили наизусть.

И сдавали на оценку.

Обсуждали друг друга на собраниях: достаточно ли ты полезен для общества? Может, объяснишь товарищам, какую еще нагрузку в ущерб личному ты еще возьмешь на себя? Нет, ты еще сам попроси и убеди нас, чтоб мы тебе ее дали. А твое личное — разве оно что-то значит?

Перевыполняй план. И советские граждане верили в это. Или делали вид. И радовались свободе. Ведь еще недавно…

Но зачем это все было?

Нам до сих пор кажется, что мир меняется, что сейчас и свобода и развитие. Но посмотрите правде в глаза: мы до сих пор боимся. Мы комплексуем. Оправдываемся за каждый момент радости и просвета.

Когда-то было логичным: дети Африки голодают, а ты ногти накрасила! И девочки стыдились. Готовы были обгрызть этот лак зубами от страха. И чего они больше боялись, умершего от голода негритенка или презрительного тона учительницы? Того, что скажут одноклассники? Или того, что нажалуются родителям?

Важно ли это, если боялись. И зарекались красить ногти на долгие годы.

Люди старались быть как все. Никто не знал, за какое невинное увлечение его пропесочат перед всем классом, трудовым коллективом или проработают в парткоме. За уход из семьи, за увлечение вышивкой, за то, что бабушка продает пирожки на остановке?

Судили за длину юбки и за яркую помаду. Общественность лезла во все.

И эта невинная яркая помада, повод порадоваться пару часов своему отражению превращалась в ощущение вечной вины.

Желание личного счастья становилось признаком порочной личности.

Вот они все: нельзя прилечь днем, нужно быть навытяжку даже лежа в ванне. Счастье лучше скрывать: не поймут, осудят.

Отберут.

Наивные психологи все блеют: примите себя и любите себя.

Как это, себя?

Во всей библиотеке нет такой книги, как любить себя.

Даже сами психологи не знают. Не могут научить быть счастливой.

И мы, способные купить квартиру, дать ребенку образование, свернуть горы — не можем дать себе счастья. Для которого вообще ничего не нужно сворачивать или покупать.

Как научить детей счастью?

Может, хотя бы поучиться у них, у маленьких, пока не испортили уже их самих?

Современные дети не выедают карамельки, они вылавливают в подарке шоколадные конфеты сразу. А все ириски раздают друзьям. Может это и есть формула? Позаботиться о себе в первую очередь, и тебе будет, чем делиться?

Хватит уже искать смысл жизни, чтобы придать своей жизни величия. Жить можно и просто. В радость себе и любимым.

Читать интересное.

Рассматривать красивое.

Слушать приятное.

А не модное, приличное, обсуждаемое.

Уже можно.

Счастью тоже нужно научиться, но почему родители в СССР не умели этого и не учили детей?