Старшенькая, первенец, наследница. Она может говорить о травмах детства. С трудом. Уже может

Это же считалось честью, особым положением – быть первым в роду, в семье. Все внимание старшего поколения приковано к этой долгожданной малышке, все ожидания связаны с ней. Но кто думал вообще: а старший ребенок выбирал все это? Насколько ему трудно?

Старшие дети даже редко осознают все это.

Оля, например, начала осознавать эти случайные мысли слишком поздно, но они росли снежным комом. Лишь недавно она поняла: не справляется с разъедающей горечью. Думала, никто не поймет.

А потом по привычке вспомнила: да кому ты нужна, что ты, особенная?

Странно, что именно эти мысли помогли ей записаться к психологу, мол, давно твою проблему научились решать, полно таких.

Оле уже много лет, у нее своя жизнь. Но ей было невероятно трудно просто заговорить о том, как ей приходилось в детстве. Что она переживала, как справлялась.

Она все еще ищет нужные слова, пытается заговорить о детских травмах, обидах, выговориться, выплеснуть переживания. Хотя бы добиться понимания. Пусть даже просто произнести вслух.

Она не раз приходит к своему психологу, и все говорит, говорит. Все ищет подходящие слова. Выплескивает накопившуюся горечь. И вот чудо, у Оли наконец-то появляются слезы.

Теперь можно плакать и ей.

Терапевт рад этим слезам.

Оля помнит: она была “наша маленькая”, “наша звездочка”, “самая любимая девочка”. Пока сестренка не появилась на свет.

Оля тут же стала “такая кобыла”, “дурища”, “уже такая здоровенная, а все как дура”.

А Оля еще в первый класс не пошла!

Она еще ребенок, черт возьми! Но ребенок старший. А значит, будь добра, займи сестричку, маме некогда. Развлекай сестричку, родители заняты. Переодень сестричку, она описалась. Забери после школы из садика, сходи за молоком для маленькой, ты же большая. Игрушки тоже маленькой, ты же большая. Тебе не нужны.

Оля пыталась в это верить, показывала маме: она молодец, она займет Таню, и по магазинам пробежится. И учиться будет только на пятерки, помощи у мамы не попросит. Главное, чтобы мама похвалила, как раньше: “ты у нас звездочка”…

Оле некогда было вздохнуть: она училась и бежала в библиотеку. Развешивала детское белье и бежала его снимать под дождем. Кормила сестричку, мыла сестричку. Получала за ее шалости тоже Оля: не досмотрела.

Сестричка не получала, она ведь “наша маленькая, наша звездочка”.

А ты что встала, кобыла?

Бегом за молоком…

Родители приходили поздно, но подросшая Оля, забравшая малышку из сада, накормившая, сделавшая уборку и уроки и тут вздохнуть не могла: ведь она целый день прохлаждается дома, ничего делать не хочет, родители устали, займись ребенком.

Она так хорошо справлялась с материнскими обязанностями, что родители поняли: с детьми просто. Младшая еще в школу не пошла, когда появился брат.

Но разве младшая бегала за молоком и занимала малыша? Она маленькая. Она не справится. Ей нужно учиться. А ты здоровая, привыкла, все умеешь. Лениться вздумала?

Оля была такой взрослой в свои 12, 13, 14, что успевала сводить мальчика к врачу, гуляла с детьми и забирала мелкого из садика. Готовила им, пока мама на работе…

Друзей у Оли не было.

Не то, чтобы ее не отпускали гулять, наоборот, родители с радостью отдохнули бы от детского гвалта. Но “возьми с собой маленьких” было нормой, а те и рады пойти хвостом за сестричкой. В компаниях подростков желания возиться с чужими малышами не было, Оле не радовались.

Она не знала, как поговорить с родителями.

Как им напомнить: мама, папа, я еще ребенок, черт возьми! Она понимала: превратилась в няньку, в кухарку, в уборщицу. Она была бы не против, только незаметно перестала быть дочерью. А становиться сиротой Оля не соглашалась.

Она пыталась напомнить о себе, писала маме записки. Писала, что хочет уйти из дома, будет жить в деревне, как дядя Федор из мультика. Что пусть ее бабушка заберет.

Оле попадало: обленилась совсем от безделья!

Дурью мается, неблагодарная.

Жрет, одежду изнашивает… Ей уже не покупали то, что нравится. Покупали то, что понравится сестре и подойдет брату. Носить нужно было аккуратно, скоро младшие подрастут. За каждый пустяк, за каждое пятнышко, за каждую ошибку ей попадало.

Она рассказывала психотерапевту о детских годах, плакала. А он вдруг спросил о самом тяжелом из воспоминаний.

Как же Оля крепко запомнила его!

Ее тогда отправили за продуктами, сестричка четырехлетка напросилась тоже.

  • Только туда и назад, – сказала мама, – и Таню возьми.

Оля купила все по списку, но ей самой всего десять. Ей так хотелось немного покачаться на качелях… Она решилась забежать на площадку на пару минут, выкроить для себя немного детства. Но Таня рыдала: ей тоже надо. Пусть Оля ее качает.

Оля уступила, посадила малышку. И сама осторожно пристроилась сзади, чтобы покачаться тоже, пусть и стоя.

Зачем малышка отпустила руки, Оля не понимает. Но она шлепнулась, а потом еще и по лицу получила сиденьем… Оля не сразу смогла остановить качели, и несколько кошмарных минут была уверена: сестра умерла.

Почему-то взрослые не подошли, младшая поднялась сама. Пришла домой с разбитым носом, а мама начала орать на Олю. Называть убийцей, утверждать, что Оля специально все сделала, что не простят ее дома никогда.

Врач наложил шовчик, обошлось без сотрясений. Но Оля в это время тряслась от страха, от невозможности все отмотать назад. Никто не вспомнил о ней, не обнял, не успокоил.

Оля поняла: нельзя ничего для себя. Даже на пару минут.

Она жила с этим ужасом на душе всю жизнь. Старалась контролировать всех и всё. И дошла до кабинета психотерапевта.

Можно ли помочь таким детям?

Старшенькая, первенец, наследница. Она может говорить о травмах детства. С трудом. Уже может